ду в обком, покаюсь, будь что будет.
   Чувствуя непреклонность секретаря райкома, Халтаев вдруг пошел на
  попятную:
   -- Я ведь тоже не железный человек, весь из­велся, ночей не сплю, боюсь
  -- то ли прокуратура подъедет, то ли бандиты, как к Раимбаеву, нагрянут, у
  них со мной счеты особые. Не успели вы на веранду подняться, как я с
  пистолетом к окну. Но если уж вы решили покаяться, и я с вами в ком­панию:
  небось пронесет, помилуют, людей не уби­вал... Впрочем, я знал одну тайну,
  за которую мне наверняка снисхождение выйдет...
   Пулат Муминович не проявляет ни интереса, ни страха, думает, что опять
  его происхождением шантажировать собираются, и потому молчит.
   Полковник, вновь теряя самообладание, спешит:
   -- Уже три года на Лубянке Арипов не выдает тайны, где у него деньги
  спрятаны. А я знаю, слу­чайно дознался, когда доставлял Цыганку из ваших
  племенных конюшен в Аксай. Коня сутки по про­хладе гнали с одним доверенным
  Акмаля-ака, по пьянке он мне проболтался.
   -- Да, пожалуй, за такое сообщение действитель­но многое могут
  простить, -- оживляется Пулат Му­минович -- он ведь знает, о какой
  астрономической сумме идет речь.
   -- У меня от вашего решения, Пулат-ака, сначала все похолодело внутри,
  а теперь огнем горит -- не шуточное дело вы затеяли, вот будет шум на всю
  республику, давайте выпьем, нам сейчас не поме­шает. У меня в холодильнике
  как раз бутылка "Зо­лотого кольца" есть -- Салим Хасанович личными запасами
  поделился.
   -- Наверное, ты прав,