дъявителя, на счету значилось пятьдесят тысяч
  рублей.
   Всю ночь в поезде он не мог уснуть -- душа ликовала, сердце готово было
  выпрыгнуть; он не раз выходил в коридор вагона остыть, успокоиться, но не
  удавалось, хотелось прыгать, плясать, петь. Нет, не оттого, что неожиданно
  получил в распо­ряжение пятьдесят тысяч бесконтрольных денег, нет, деньги
  его теперь не волновали. Радовался оттого, что стал доверенным человеком
  первого, цену его симпатий он знал -- не всякого тот миловал, при­ближал к
  себе, но своих в обиду не давал, даже виновных, -- Анвар Абидович знал это.
   Еще вчера Анвар Абидович чувствовал себя ви­новатым перед Халимой, но
  после встречи в ЦК словно отпустили ему грехи и выдали индульгенцию на все
  будущие, он возомнил себя таким государ­ственным человеком, на такой высоте,
  что связь с Шарофат показалась ему недостойной терзаний его души. Выйдя из
  ЦК, он почувствовал, как воспарил над людьми, и посчитал, что его поступки
  не под­чиняются обычной человеческой морали, нравам, традициям и оттого уже
  не испытывал угрызений совести ни перед женой, ни перед Шарофат и ее
  родителями, ни перед собой. Отныне он становился сам себе судьей.
   В Москве он часто скучал по дому, по семье и много раз мысленно видел
  встречу после разлуки -- прежде он никогда так долго не отлучался от
  близ­ких, но после аудиенции у Верховного вмиг сме­стились все ценности,
  доселе святые для него: дом, семья, дети. Душа его ликовала не от встречи с
  родными, детьми, женой, родовой усадьбой, он все