еще пребывал на пятом этаже
  белоснежного здания на берегу Анхора и ощущал на плече надежную руку
  Верховного. Чувство это было так сильно, так будоражило его, что он не
  находил себе места в доме, не мог дождаться вечера. Как только стемнело, он
  направился в мечеть. С муллой у него давно сложились приятные отношения,
  хотя Анвар Абидович не афишировал этой связи, но помогал мечети щедро. Он
  уяснил, что ислам проповедует в прин­ципе то же, что и райком, --
  покорность, терпение, и обещания их почти совпадали: если ислам сулил рай в
  загробной жизни, то Анвар Абидович ори­ентировал народ на светлое будущее.
  Проще говоря, два духовных наставника понимали друг друга с полуслова.
   Мулла удивился и позднему визиту, и той взвол­нованности, которую
  тотчас угадал в первом му­сульманине района, как он иногда говорил своим
  верующим, поддерживая авторитет власти. Мулла, следуя восточным традициям,
  хотел пригласить го­стя в сад, где служки тотчас кинулись накрывать
  дастархан, но Анвар Абидович перебил его:
   -- Домулла, душа горит, сначала я хочу покля­сться на Коране в верности
  одному человеку, а уж потом сяду с вами за ваш щедрый стол и со спо­койным
  сердцем побеседую как прежде.
   Мулла дал знак, чтобы принесли Коран. Как только подали Коран, он
  спросил:
   -- Вас заставляют присягать на верность обсто­ятельства или вы это
  делаете по внутреннему убеж­дению, по голосу совести?
   -- По зову сердца, -- ответил, волнуясь, Анвар Абидович.
   -- Прекрасно, Аллах