ит насильственных клятв.
   Аспирант, припав на колено, поклялся верой и правдой служить человеку,
  тепло руки которого он еще ощущал на плече.
   В тот день и произошло его отчуждение от семьи: нет, он не снимал с
  себя принятых обязательств кормить, обувать, одевать, заботиться о ее
  благах, но мучиться виной, терзать себя за какие-то по­ступки он считал
  теперь ниже своего предназначения на земле...
  
   Наверное, он еще долго вспоминал бы и о мо­лодой Шарофат, и о Москве, и
  о тех далеких годах, но раздался телефонный звонок, и обкомовский шеф-повар
  доложил, что все упаковано в лучшем виде и размещено в машине. Звонок вырвал
  из приятных видений, и Анвар Абидович, зачастую беспричинно, моментально
  наполнявшийся раздражением и зло­бой, бросил трубку и даже не поблагодарил
  повара, хотя ценил его умение, а главное, доскональное знание его вкуса.
   Бросив трубку красного телефона, он поднял трубку белого и, услышав
  голос Шарофат, буркнул одно лишь слово:
   -- Выезжаю...
   Шарофат, привыкшая к неожиданным перепадам его настроения,
  необузданным, диким страстям, не удивилась, что всего полчаса назад он
  ворковал как влюбленный юноша, а сейчас говорил раздраженно.
   В расшитом золотом ярком атласном халате с изображением резвящегося
  дракона на спине, она подошла к зеркалу и, поправляя тщательно уложен­ную
  прическу, увидела новый седой волосок, но убирать не стала, с грустью
  подумала: еще один. Оглядев себя внимательно уже в который раз, чуть-чуть
  подрумянила