Тилля­ходжаевы, нашла с кем сравнивать, не Махмудовы же должны править в
  Заркенте.
   -- Успокойся, милый, успокойся, разволновался из-за пустяков, -- и она
  вновь обняла его и стала целовать -- она знала, как его отвлечь, чувствовала
  свою силу.
   И в ту же секунду мысли о Махмудове отлетели куда-то в сторону,
  показались мелкими, несущест­венными, у него вырвался стон, очень похожий на
  звериный рык, и он, не владея собой, легко поднял Шарофат на руки и понес
  через просторный зал в спальню.
   Напрасно Шарофат отбивалась, говорила об обе­де, о корзинах, что стоят,
  остывая, на веранде, но хлопковый Наполеон ничего не слышал.
   Через полчаса он вспомнил об обеде и теперь уже сам напомнил о корзинах
  на веранде. Шарофат легко спрыгнула с высокой кровати красного дерева, очень
  похожей на корабль, -- они и называли его шутя "наш корвет". Сбитые
  простыни, белые по­душки, легкое стеганое одеяло из белого атласа из­дали
  впрямь напоминали опавшие паруса старин­ного корвета.
   Шарофат накинула на себя заранее приготовлен­ный кружевной пеньюар и,
  чувствуя, что он ею любу­ется, чуть задержалась у трельяжа, поправляя
  волосы, потом вернулась и, поцеловав его в щеку, сказала:
   -- Потерпи немножко, через десять минут я ос­вобожу ванную, ты ведь
  знаешь: у нас, бедных, только одна ванная...
   Анвар Абидович понял ее намек так, что пора менять коттедж на более
  современный, комфорта­бельный, такой, в котором он жил сам. "Если я имею две
  ванных, то у меня шестеро детей и твои родители