крас­ное, а к кофе требуются ликер и коньяк, -- это он запомнил на всю жизнь
  и требовал на всех застольях соблюдать этикет. Из-за стола, где он
  оказывался тамадой, редко кто выходил трезвым.
   Сегодня в обкомовском буфете была семга, неж­ная, розовая, жирная, и
  обед начали с водочки. Выпив, неспешно закусив, Анвар Абидович, как бы между
  прочим, спросил Шарофат в надежде, что потянется ниточка к золотым монетам,
  к которым пристрастился ее муж:
   -- Как, Хаким не обижает?
   Никогда прежде он о нем не расспрашивал, не интересовался, словно того
  и не существовало, и вдруг такая забота. Простой человеческий вопрос
  несколько смутил Шарофат, и она ответила вполне искренне:
   -- Нет, не обижает. Но мне кажется, ему сле­довало бы бросить нынешнюю
  работу -- он плохо кончит.
   -- Ну, ты не преувеличивай, он мне родственник все-таки, и, пока я жив,
  ни один волос с его головы не упадет.
   -- Я не о том, -- настойчиво перебила его Ша­рофат. -- Его срочно
  следует показать хорошему пси­хиатру -- мне кажется, деньги уже свели его с
  ума.
   -- Почему? -- с заметным любопытством пото­ропил он Шарофат. Золото не
  шло у него из головы.
   Но Шарофат имела в виду другое: ее действи­тельно не интересовали ни
  деньги, ни золото, сте­кавшееся в дом, обилие того и другого и поведение
  мужа вызывали в ней порой отвращение -- оттого она искала уединения в
  надуманной, отвлеченной от жизни поэзии и неожиданном увлечении
  анти­квариатом.
   -- Ты ведь знаешь, я не вмешиваюсь