е любопытство взяло верх, и, ты уж меня извини,
  стала я под­глядывать, когда он по вечерам, поужинав, скры­вался у себя в
  кабинете с очередным "дипломатом" и, запершись, проводил там долгие часы.
  Порою я, не дождавшись его, одна засыпала в нашей ро­скошной спальне или в
  глубоком кресле у телеви­зора.
   И что ты думаешь -- оказывается, он приносил деньги... Когда меньше,
  когда больше, и целыми вечерами он перебирал, сортировал, пересчитывал
  купюры. Приносил он всякие деньги: от замусо­ленных рублевок до новеньких,
  хрустящих сотен­ных -- эти ему были очень по душе, я видела. Если бы ты
  знал, с каким наслаждением он предавался своим ежедневным тайным делам! Он
  постоянно вел какие-то записи, что-то фиксировал в толстых амбарных книгах.
  На мой вопрос, чем он занима­ется по ночам, он неизменно с улыбкой вежливо
  говорил: служба, служба, дорогая, тайна, ты же зна­ешь, твой муж
  государственный человек, полковник. Поначалу меня это смешило, я даже
  развлекалась, представляя, чему он предается в единственные сво­бодные часы:
  ведь он тоже, как и ты, уходит на работу спозаранку, возвращается затемно,
  ни суб­бот, ни воскресений.
   Мне казалось, что, появись ты в те вечера, когда он приезжает с
  "дипломатом", и займись мы лю­бовью при открытых настежь дверях, он бы этого
  не заметил -- так он бывает поглощен деньгами.
   Через год все углы дома, кладовки, антресоли, шкафы вновь оказались
  забиты портфелями и "дип­ломатами", но тут уж выручил ты...
   Анвар Абидович вспомнил,