Мо­скве?" -- мелькнула неожиданная догадка. Рашидов --
  человек дальновидный, мог предусмотреть и этот шанс: нужна узда и для МВД --
  слишком большая власть у них на местах.
   Нет, он ни в коем случае не должен поддерживать смуты и раздоры и
  тянуть одеяло на себя прежде времени, как пытаются делать иные каратепинцы,
  бухарцы, джизакцы и самые влиятельные "господа ташкентцы", ну и конечно,
  Акмаль Арипов, который представляет не область и даже не род, клан, а самого
  себя. "Я -- тимурид", -- говорит он тем, кто интересуется его родословной:
  оттуда, мол, у меня тяга к власти, могуществу, богатству, и кровь меня не
  страшит, а пьянит.
   Надо бы всех вновь вернуть под знамена Вер­ховного: мол, пусть, уходя,
  он и назовет имя пре­емника -- вроде как справедливо и у каждого есть свой
  шанс. Но Анвар-то Абидович знал, что в этом случае возможности у него
  предпочтительные, и не только оттого, что более образован, родовит, доктор
  наук, учился в столице, имеет прочные связи и выходы на Москву, а прежде
  всего тем, что он ближе всех Верховному по духу, -- в этом Тилляходжаев не
  сомневался.
   Серьезные мысли гложут душу Наполеона, он забывает и про секс-фильм,
  который не досмотрел, и про Шарофат, и про аппетитный ужин, что спе­циально
  готовится для него, и даже про золото полковника Нурматова, в чьей роскошной
  постели он удобно расположился. И опять всплывает в па­мяти, вроде как
  некстати, Пулат Муминович. "Как с ним все-таки поступить?" -- впервые
  всерьез за­думывается Анвар Абидович.