ич. И вдруг думает, что неплохо бы
  использовать авторитет, уважение в на­роде в своих целях: например,
  предложить Махмудова Верховному -- тот, наверное, сумеет определить место
  человеку, не погрязшему в воровстве и бес­честии, порою нужны и такие люди.
   И вспоминается ему долгий зимний вечер в Мо­скве в здании узбекского
  представительства, где он провел приятные часы наедине с Верховным, -- тогда
  он уже заканчивал аспирантуру и рвался домой.
   Сейчас он не помнит, по какому же поводу пер­вый высказал такую вот
  мысль, да это и несуще­ственно, важно, что она теперь оказалась к месту и,
  считай, спасла Пулата Муминовича от тюрьмы.
   "Русские, -- говорил он своим бархатным, хорошо поставленным голосом,
  -- искоренили свою аристок­ратию и интеллигенцию в революцию, оставшихся
  добили в гражданскую, а тех, кто чудом уцелел от того и другого, сгноили в
  тюрьмах и лагерях или выгнали на чужбину, а двум поколениям их детей закрыли
  доступ к образованию. Мы должны учесть их опыт и бережно относиться к своей
  аристократии и интеллигенции".
   Выходит, законопать он в тюрьму Пулата Му­миновича -- нарушит наказ
  своего учителя, пойдет против его воли, а тот может и разгневаться, если
  узнает еще, что отец Махмудова расстрелян в трид­цать пятом году и распалась
  семья, род и теперь, спустя полвека, повторилась история. Да, мрачная
  получилась картина -- за такое Верховный и его не погладит по головке.
   Надо придумать что-нибудь другое, рассуждал Анвар Абидович, и в
  ближайшие дни