ого, что
  при­влекался к суду, остается на всю жизнь, и место твое уже занято тем,
  кому оно предназначалось. Как и всякий уважающий себя честный человек, он
  ощущал, кроме бессилия, жгучий стыд за про­исходящее, понимал, что на бюро
  возникнет вопрос и об ордене Ленина, которым наградили его всего полгода
  назад. Вот орден ему возвращать не хоте­лось -- не поднялась бы рука
  отцепить с парадного костюма.
   В гостинице у него случился приступ глубочай­шей депрессии, и он
  посчитал, что лучший выход из создавшегося положения -- уйти из жизни, тогда
  все -- грязь, бесчестие, ожидавшее его, его детей, семью, -- отпадало само
  собой. Он вполне серьезно осматривал номер, но предметов, подходящих для
  быстрой смерти, не находил. Не мог он выброситься из окна или прыгнуть под
  поезд -- слишком был на виду в области; ему требовалась тихая, скромная
  смерть, не бросавшая ни на кого тени, особенно на тех, кто организует пышные
  похороны и назна­чает детям пенсии. Если бы он оказался в роковой час дома,
  трагедия случилась бы наверняка -- Пулат Муминович имел прекрасное
  автоматическое ружье "Зауер" и иногда, по осени, выезжал на охоту. У себя в
  комнате он организовал бы все как следует, не дал промашку, навел на мысль о
  случайном выстреле, несчастном случае. Но, к счастью, шок вскоре прошел.
   Наверное, он быстро справился с депрессией, по­тому что вспомнил своих
  сыновей-дошколят, Хасана и Хусана, молодую жену Миассар, сыновей-студентов в
  Ташкенте от брака с Зухрой, которым предстояло одному