личии, наполеоновских
  ам­бициях: если приползти на коленях, присягнуть на верность, покаяться,
  может, и помилует, -- ведает Махмудов и о таких случаях.
   Но не может Пулат Муминович представить себя кающимся на
  кроваво-красном ковре; он запрещает себе даже думать об этом и произносит
  мысленно: лучше уж смерть! Как потом считать себя мужчиной, отцом, глядеть в
  глаза любимой Миассар?
   Перебирая новые варианты жизни, из которых ни один не обещал радостных
  перспектив, хотя он и пытался убедить себя, что не так страшно работать
  инженером или рядовым советским служащим -- жи­вут же миллионы людей на
  скромные зарплаты, не ропщут и вроде счастливы, вдруг он подумал, что
  напрасно не придает значения последней угрозе Тилляходжаева, сказанной
  вдогонку: возможно, бюро проголосует за то, чтобы отдать его под суд.
   За что -- Пулат Муминович не думал; зная ме­стные нравы, он не
  сомневался, что за поводом дело не станет. Вот этот вариант действительно
  пугал своей мрачностью, и жизнь рядовым инженером или прорабом уже не
  показалась ему столь беспро­светной.
   "Сколько мне могут дать -- три, пять, десять лет?" Знал, что мелочиться
  не станут, -- гигантомания пер­вого сказывалась и на приговорах строптивым.
  Лю­бой срок виделся крахом, смертью. В области, прав­да, не у него в районе,
  понастроены лагеря заклю­ченных, и он знал, какова там жизнь, условия,
  нравы, знал и о том, что бывшее начальство, осо­бенно партийное, в тюрьмах
  выживает редко.
   В подавленном