кового
  колхоза-миллио­нера. Видимо, надоело ему ходить в хозяйственни­ках, хочет
  продвинуться по партийной линии, на Ташкент метит -- с большими запросами
  мужик, и рука мохнатая наверху есть...
   -- А я живу как на необитаемом острове, -- сказал с тоской Махмудов.
   Халтаев снова налил и сказал:
   -- Не печальтесь, Пулат Муминович, я и мои друзья не оставим вас в
  беде: если надо будет дать отступного за вас -- выплатим не меньше
  Раимбаева. Последнего не пожалеем, но в обиду не дадим...
   Хозяин номера растрогался чуть ли не до слез. Они долго сидели за
  богато накрытым столом, кля­лись друг другу в вечной дружбе и любви. Еще раз
  приходила игривая официантка, приносила вод­ку, но чары больше в ход не
  пускала, поняла, что происходит что-то серьезное и мужчинам не до нее --
  работала она тут давно и хорошо чувствовала ситуацию. Пулат Муминович не
  опьянел ни через полчаса, ни через час, как рассчитывал Эргаш Хал­таев, --
  наверное, разговор его отрезвил или обильная еда: индюшка, казы, курдская
  брынза, зелень, хо­лодная печень с курдюком и особенно чакка[2]
  ней­трализовали водку, к тому же он обильно запивал ее боржоми.
   Исчез опутавший душу страх, появился какой-то просвет, и жизнь впереди
  не казалась мрачной, как несколько часов назад; чем дальше катилось
  за­столье, тем больше он верил в возможности Халтаева. Жалел об одном -- что
  за три года не удо­сужился узнать конкретнее, на чем погорел в свое время
  полковник, какие люди стояли за ним и кому он