видимо, много­летняя привычка сказалась.
  На удивление, не болела голова, хотя он помнил, сколько вчера они выпили с
  полковником Халтаевым. После ухода начальника милиции он принял душ и,
  разобрав постель, тут же забылся тяжелым сном -- порассуждать, осмыс­лить
  открывшиеся неожиданно варианты спасения не пришлось. Не ощущал он,
  проснувшись, и того гнетущего, животного страха за себя, за судьбу семьи,
  детей, который изведал вечером до прихода соседа.
   Завтрак принесли в номер -- наверное, так рас­порядился полковник,
  державший себя в гостинице по-хозяйски, что для Пулата Муминовича оказалось
  неожиданным. Вчера, почувствовав себя на краю пропасти, он испугался, да что
  там на краю, он ощущал, что уже летит в бездну; казалось, нет сил остановить
  гибельное падение, но надо же, судьба послала ему Халтаева.
   Халтаев... Пулат Муминович вспоминает много­часовое застолье, пытается
  задним числом уяснить сказанное начальником милиции, и порой ему ка­жется:
  все это мистика, пьяный бред -- сто тысяч, Раимбаев, векселя за прошлые
  грехи нынешнего секретаря обкома Тилляходжаева...
   Он долго и нервно ходит по просторной комнате; велико искушение выйти
  из номера и кинуться защищать свою репутацию обычными путями и спо­собами,
  без всяких закулисных интриг, в которых он действительно не мастак, как
  вчера отметил Хал­таев. Вся мышиная возня, слава Богу, прошла мимо него, он
  не знал ее гнусных правил и знать не хотел. Когда другие интриговали,
  блефовали, под­сиживали друг друга, воевали