шутя
  скинувшихся за обедом по двадцать пять тысяч, и почему, за какие заслуги
  перед государством, народом взлетел так высоко сам Тилляходжаев, бравший
  взятки, по утверждению Халтаева, только золотом и торговавший должно­стями,
  словно недвижимым имуществом или по­держанными машинами?
   Но правильная мысль не стыкуется с его дей­ствиями и поступками: те,
  кого он в душе осуждал, и те, на кого сейчас реально рассчитывал, оказались
  одними и теми же людьми. Пулат Муминович чув­ствовал, что запутался
  окончательно, и старательно гнал думы, тревожившие совесть. Не стал
  докапы­ваться до истоков чужих падений и взлетов -- поздно вечером решалась
  его судьба, и она оказалась дороже всего на свете, ценнее идей и принципов,
  которые он проповедовал всю сознательную жизнь. Пришла на память нежданно
  пословица, которую он часто упоминал когда-то, работая в отделе пропаганды:
  "Своя рубашка ближе к телу" -- как он клеймил ею всех налево и направо!
  Сейчас, дожидаясь в душном номере Халтаева, Махмудов признал, что личное для
  него, на поверку, оказалось тоже дороже обще­ственного, а ведь он требовал
  от других обратного, за это казнил и миловал, в этом и заключалась, если
  откровенно, суть его работы: вытравить личные инстинкты. Трудно сознаться
  себе в подобном, но сегодня он честно признал этот факт.
   Почему так случилось -- вопрос иной, хотя и тут напрашивался
  однозначный ответ: впервые по-на­стоящему глубоко он глотнул страха,
  почувствовал угрозу своему благополучию, жизни,