одчи­ненными.
   Принял он Пулата Муминовича перед самым обедом. Встретил холодно, не
  подал руки и даже традиционного восточного расспроса о здоровье, житье-бытье
  и детях не устроил, хотя они с ним виделись давно. Усадил он Махмудова в
  отдалении за стол штрафников, как называли между собой секретари сельских
  райкомов это место, но Пулат Муминович успел увидеть на столе папку со своим
  личным делом -- скорее всего, хозяин роскошного кабинета специально положил
  ее на виду. И Мах­мудов понял, что пригласил его не ради разговора о
  турецкой делегации или о конезаводе, к которому он основательно
  приготовился.
   Даже мелькнула мысль: вот он, час расплаты, за нерешительность и
  беспринципность.
   Пулат Муминович, конечно, знал о странностях и причудах характера
  первого -- такое быстро ста­новится достоянием подчиненных. Знал он и о
  ги­гантомании Тилляходжаева: все его проекты, пред­ложения поражали
  размахом, широтой, щедростью капиталовложений. Но если бы они не отрывались
  от реальности, от нужд людей и могли когда-нибудь претвориться в жизнь.
   Один из молодых инструкторов обкома однажды сказал о своем новом
  партийном руководителе:
   -- Манилов, строящий прожекты, лежа на диване, и опирающийся все-таки
  на свои личные средства, -- наивное и безобидное дитя; но маниловы,
  получив­шие безраздельную власть и вовлекающие в свои бесплодные фантазии
  миллионы людей и государ­ственные финансы, -- это монстры, новые чудовища
  парадоксального времени.