Не­ожиданно в его
  невеселых размышлениях мелькнул и образ старой учительницы Инкилоб
  Рахимовны. Она так же печально посмотрела на него, как смот­рела на открытии
  помпезного филиала музея Ленина на преемников своего дела, среди которых
  присут­ствовал и человек, к которому вечером он с Халтаевым собирался в
  гости. Проницательный взгляд старой большевички уже тогда заметил, что
  после­дователи не чисты на руку, циничны и фальшивы. Может быть, в душе она
  называла президиум того собрания жуликоватыми поводырями. Как бы сейчас она
  назвала его, чью судьбу направила сама, рискуя собственной жизнью, передала
  эстафету идеалов, -- перерожденцем, конформистом, просто трусом, жал­ким
  обывателем? Единственной отрадой служило то, что она не могла считать его
  жуликом -- этим он себя не запятнал.
   Шло время, и сохранялся шанс навсегда остаться в народе Купыр-Пулатом,
  что бы с ним ни слу­чилось. Но желания предпринять какой-нибудь иной шаг,
  чем тот, что рассчитал за него полковник Халтаев, почему-то не возникало.
   Снова в сомнениях, страхах, надеждах, раскаяниях, колебаниях прошло
  послеобеденное время, и опять сумерки застали его в кресле. Чтобы меньше
  думать, он встал и включил телевизор -- какая-то другая, правильная жизнь,
  совсем не похожая на то, с чем он вплотную столкнулся в последние дни,
  ворвалась в комнату; контраст оказался столь разителен, что Махмудов впервые
  за последние два дня рассмеялся. Ирония судьбы: на экране как раз действовал
  подобный треугольник -- энергичный,