ки дубового
  стула хозяина заметно нарастили, и выходило, что он слегка воз­вышался над
  сотрапезниками. По тому, как щедро накрыли стол и не больше десяти минут
  томили их в ожидании, Махмудов понял, что Халтаев дей­ствительно что-то
  значил в судьбе первого, вряд ли иначе, при его амбициях, он так быстро бы
  расстарался.
   Впрочем, своего отношения к полковнику он и не скрывал. Говорил он
  сегодня мягко, по-отечески, изменились даже обертоны речи -- в нем умирал,
  оказывается, не только писатель, но и прекрасный актер.
   -- Я редко меняю свои решения, -- говорил он, как бы раздумывая, грея в
  руке низкий пузатый бокал с коньяком на донышке, -- и ваши дни как
  партийного работника, конечно, были сочтены. Но в дело вмешался случай,
  провидение -- я имею в виду Эргаша-ака. Это судьба, ваша удача, я
  затруд­няюсь, как бы точнее назвать. В принципиальных вопросах я тверд.
  Спроси меня накануне, есть ли человек, могущий повлиять на вопрос о
  Махмудове, я бы рассмеялся, сказал бы: такого человека нет, ибо я поступал
  по партийной совести. И вот ока­залось: есть такой человек -- полковник
  Халтаев. Вче­ра я говорил так не потому, что забыл своего со­ратника и
  друга, а потому, что не думал, что он будет ходатайствовать, ручаться за
  вас. А я его знаю как верного и испытанного ленинца и не могу отказать ему,
  и вы должны запомнить: не могу отказать ему, а не вам -- в этом
  принципи­альная причина моего неожиданного решения. Вам еще предстоит
  заслужить