в
  одни ворота, как вдруг, впервые за вечер, не­ожиданно вошла жена -- та
  самая, которую Наполеон лично принял в партию, а она узнала об этом, когда
  он принес ей домой партбилет, -- очень кра­сивая, милая женщина, и,
  извинившись за вторже­ние в мужскую компанию, сказала, что хозяина просят к
  телефону из Москвы. По растерянному лицу супруги можно было догадаться, что
  звонили не простые люди. По тому, как сорвался первый, чуть не смахнув
  тарелку со стола, Пулат Муминович понял, что тот ждал звонка или, по крайней
  мере, знал, кто вызывает его, -- на случайный звонок, даже из Москвы, он не
  кинулся бы сломя голову. Что и говорить, собой он владел и держался
  прекрасно.
   Вернулся он в зал минут через десять веселый, взволнованный, а точнее,
  просто ошалелый от ра­дости -- куда солидность делась, довольно потирал
  руки, даже велел жене сесть за стол, обмыть столь важное событие.
   Оказалось, звонила Галя, дочь Самого-Самого, -- Тилляходжаев гордо
  задрал в потолок короткий пух­лый пальчик. В прошлом году она с мужем,
  со­вершавшим инспекционную поездку по Узбекистану по линии МВД, посетила
  Заркент, и он, конечно, лично показал им достопримечательности, старые и
  новые, а прием организовал в летней резиденции бывшего эмира, закрыв по этой
  причине музей, чтобы высокие гости почувствовали время и прошлый размах. И
  вот частный звонок по личному делу -- значит, не забыла, помнит ханский
  прием. Галя со своими близкими друзьями из Союз­госцирка зимой собиралась в
  Париж, и ее