кого обращения и даже несколько
  раз порывалась встать, потом поняла, что со спортивной Лизаветой ей не
  сладить, смирилась и даже расслабилась в мягком цветастом кресле. Это было
  самое удобное кресло в Лизаветином кабинете, и стояло оно в дальнем углу.
  Рядом висел привезенный из Берлина плакат "Ревность" -- репродукция великого
  творения Босха. Когда Лизавета приспособила его к стенке, Саша Маневич
  одобрительно сказал: "Ты стала мастером всевозможных знаков. Ревность -- это
  как раз то особое чувство, которое обуревает многих приходящих в эту
  комнату". -- "Ревность -- вообще двигатель прогресса", -- предпочла тогда не
  понять странный намек Лизавета.
   Марина тоже обратила внимание на плакат, она с минуту рассматривала
  его, а потом спросила:
   -- Хорошая полиграфия и репродукция редкая, где нашла?
   Старые студийные гримеры и парикмахеры, многие с высшим художественным
  образованием, зачастую разбирались в искусстве -- будь то музыка или
  живопись -- куда лучше, чем молодая журналистская поросль, прорвавшаяся к
  микрофону чуть не со школьной скамьи и благополучно путающая инцидент с
  инцестом. Об одном таком молодом эстете Лизавете совсем недавно рассказывала
  именно Марина: "Представляешь, сидит, я его пудрю, а он свысока бросает --
  мол, сегодня в автобусе видел инцест! У меня чуть пуховка из рук не выпала!
  А он ничего, дальше рассказывает, как пассажир с контролером поссорились..."
   -- Это немецкая работа, -- ответила Лизавета.