но поправила психолога
  Лизавета. Но Кокошкин был слишком увлечен повествованием.
   -- Не важно. Речевик, старорежимная такая тетечка, в пенсне и
  крахмальной блузке с рюшами, рассказала мне, что недели две назад учила
  неизвестного ей типа говорить точно так же, как другой столь же неизвестный
  ей тип.
   -- То есть? -- ошалело переспросила Лизавета.
   -- То и есть. Я сам обалдел. Ей показали видеопленку, на которой сидел,
  ходил, говорил абсолютно незнакомый ей мужчина, и попросили научить говорить
  точно так же другого парня. Потом предъявили парня.
   -- А она?
   -- Что -- она! Она научила. Я же сказал, волшебница. Вот такие причуды.
  -- Кокошкин горестно вздохнул. -- И если вы считаете, что здесь все чисто,
  то...
   Лизавета так не считала, но вдаваться в подробности ей не хотелось. Она
  допила вино и принялась прощаться:
   -- Спасибо за помощь. Ничего не возразишь, необычный заказ у вашего
  Целуева.
   -- Он такой же мой, как и ваш, -- буркнул Кокошкин. -- Минуту, я вас
  провожу.
   Психолог допил вторую дозу коньяка и заторопился следом за девушкой.
   Галантный президент фирмы "Перигор" довел Лизавету до телецентра. О
  странностях Целуева они больше не говорили. Теперь болтовня была вполне
  светской, но с политическим уклоном. Попрощались на паперти -- так весь
  Петербург называет ступени у телевизионного центра. Название утвердилось
  после памятных митингов в поддержку "Секунд", когда старушки подбрасывали в
  костры