не традиционные во времена сожжения Яна Гуса вязанки хвороста, а
  целые бревна.
   Откланялся психолог эффектно -- так, словно решил напоследок доказать,
  что он не плакса, каким казался во время разговора, а подлинный мастер
  психологического трюка. Он по всем правилам склонился к Лизаветиной руке
  (большая редкость в наши дни, сейчас почему-то принято тянуть дамскую ручку
  к губам, а не приникать к ней с поклоном), мастерски исполнил поцелуй, потом
  ласково произнес "До свидания" и, как вежливый человек, секунд тридцать
  смотрел вслед Лизавете. Потом повернулся и уселся в подкативший
  "Опель-рекорд". Лизавета, разглядевшая представление боковым зрением,
  хмыкнула. Унылый психолог разыгрывал свою партию. Он притворялся откровенным
  плаксивым простаком, а потом дал понять, что его поза -- только игра. Теперь
  Лизавета не могла сказать с точностью, кто в данный момент ведет в счете --
  он или она.
   В редакции было тихо и пусто. Те, кто впрягся в работу с утра, -- уже
  на съемках, остальные появятся не раньше часу дня. Лизаветин кабинет тоже
  был тих и пуст. На полу белела подсунутая под дверь записка -- от ранней
  пташки, от трудоголика Маневича: "Звонил, звонил и звонил! Дома тебя нет, и
  вообще никого нет. Нашли Леночку, уехал в отделение. Отыщи меня непременно.
  У-у-у, злыдня!" Записки от Маневича всегда отличались крайней
  эмоциональностью и неопределенностью. Как она могла найти человека,
  уехавшего неизвестно когда,