н.
   -- Не могу больше, устала... -- Она вздохнула. -- Это какая-то
  интеллектуальная девственность, или, скорее, интеллектуальное безбожие,
  причем воинствующее... Вот он записал, как зовут этого несчастного Нуйому.
  Думаешь, в следующий раз напишет правильно? Ничего подобного. Я проверяла. И
  не только я. Как-то Лана Верейская пять раз его поправляла: "Монтсеррат
  Кабалье, Монтсеррат Кабалье", все равно у него получилось Кабальеро.
   -- Ага, -- поддержал ее Маневич, -- мне Лана тоже как-то жаловалась: он
  ей Масленицу на Кипре устроил -- под тем предлогом, что греки-киприоты
  православные. Она кричала: "Басурман! Нехристь! Ты еще катание на тройках в
  Лимасоле организуй!" А когда он назвал бельгийскую королеву Беатриче, Лана
  спросила, имеет ли он в виду подругу небезызвестного Данте, на что Кирюша
  ответил -- мол, про ее роман с Дантоном "Рейтер" ничего не прислал.
   Кирюшины ляпы можно было обсуждать вечно. Это занятие давно стало в
  редакции рутинным развлечением, о них говорили, когда больше не о чем было
  говорить. Долгого воспитывали и перевоспитывали. В результате он стал чаще
  улыбаться и чаще возражал: "Но ведь меня же и так все поняли".
   Лизавета вытащила из пасти принтера распечатанные тассовки -- незаметно
  и навеки внедрилось это словечко в лексику "великого и могучего"...
   -- Ты очень загружена? -- озабоченно поинтересовался Саша. Сам он был
  постоянно чем-то занят -- переговорами, съемками, текстами, -- а потому
  уважал