ч пожал плечами и попробовал урезонить человека с
  водкой:
   -- Ну уж и все. Вы преувеличиваете!
   -- Я?! -- возмутился тот. -- Да я только что, вот этим говорил... Если
  любые средства хороши, то я в такие игры не играю, мне не все равно, как и
  что делать, я не иезуит!
   -- Вся ясно, папаша! -- Петя Рюмин первым устал от проповеди.
   -- Папаша! Молоко на губах... -- Толстяк потянулся было к юнцу,
  посмевшему нахамить убеленному сединами мудрецу, и вдруг, как-то нехорошо
  захрипев, уронил пластиковый стаканчик. Здесь все пили из одноразовых
  пластиковых стаканчиков -- местные буфетчики не видели ничего
  предосудительного в том, чтобы разливать в них и российскую пшеничную, и
  шведскую смородиновую. Но толстяк уже не обращал внимания на пролившуюся
  водку, он посинел, в уголках рта появилась розоватая пена. Ноги его не
  слушались. Он попробовал зацепиться за край стола, вернее, за долгополую
  скатерть алого искусственного шелка, но ткань не выдержала немалого веса
  мужчины в бежевом, и он упал на спину. Сверху его накрыл алый шелк.
   Первыми оправились от шока и бросились к мужчине Глеб и Лизавета.
  Валерий Леонтьевич практично побежал за доктором. Нинель Семеновна
  нервически кричала или, скорее, визжала. Побледневший Петя Рюмин озирался и
  явно старался запомнить -- что, где, когда.
   Лизавета стояла ближе к проповеднику, поэтому она первая наклонилась
  над ним и схватила за руку, пытаясь нащупать