ве большой черный платок. В
  ней сразу можно было узнать провинциалку -- вероятно, Леночкина мать
  все-таки успела на похороны. Могильщик погрузили гроб на тележку, и
  печальная процессия потянулась на кладбищенскую окраину, где уже подготовили
  могилу.
   Священника не приглашали, раввина тоже. Леночка Кац не была еврейкой:
  фамилия досталась ей от первого мужа. Когда началось нечто вроде панихиды,
  Лизавета закусила губу. К гробу подошла начальница гримерного цеха, милая,
  чуть полноватая брюнетка с круглым лицом. Она начала говорить чуть
  задыхаясь:
   -- Леночка пришла к нам совсем молоденькой, училась у старейших
  мастеров, потом сама стала мастером. Но мы знали ее не только как мастера,
  мы знали, что она была добрым и отзывчивым человеком, про которого никто не
  мог сказать плохого слова.
   Это была правда, точнее, половина правды. О Леночке порой говорили не
  очень хорошо, хотя реальных оснований для этого не было -- просто многим не
  нравилось, что на халтуры чаще приглашают именно ее, что у нее лучше
  получается, что она умеет найти подход и к капризным эстрадным дивам, и к
  замотанным хозяйством народным артисткам, что она умеет то, чего не умеют
  другие, и что один раз ее даже пригласил поработать голливудский режиссер,
  из эстравагантности снимавший на натуре эпизод своего фильма про русскую
  шпионку.
   -- Она была очень хорошим человечком. -- Место начальницы заняла Вера
  Семеновна. -- Хорошим, добрым, светлым