еку, играющему в Печорина, и
  обидчивому, как Грушницкий, курил не стандартные "Мальборо" или "Кэмел", не
  "Лаки страйк" или "Союз-Аполлон", а черный "Житан". В полном соответствии с
  этикетом Савельев протянул пачку руководителю: -- Будете, Ярослав
  Константинович?
   -- Нет, -- искренне ужаснулся Ярослав, -- спасибо. -- И тут же вернулся
  к гораздо более важным для него баранам: -- Я, пожалуй, сначала
  проконсультируюсь. -- Он посмотрел на Сашу. -- Кассета с тобой?
   Журналисты переглянулись. Если начальник заберет кассету -- пиши
  пропало. Копия у них есть, но если отправить материал на долгие
  согласования, его уже не выпустит ни один редактор. Следовало вырвать
  согласие Ярослава сейчас, и только сейчас, чего бы это ни стоило.
   Савва еле заметно моргнул -- мол, отойдите и не вмешивайтесь. Именно
  Савва имел на Ярослава странное влияние. Вероятно, из-за мировоззренческого
  сходства -- и тот и другой были заядлыми заговорщиками. И в семнадцатом веке
  оба выбрали бы яд и плащ, а не палаш и кирасу.
   -- Конечно, осторожность прежде всего, но отстанем ведь безнадежно... В
  Москве наш материал покажут раньше. Обидно... -- ворковал хитроумный
  репортер.
   Ярослав откровенно мучился. Мучился почти так же, как Одиссей, когда
  его манили сладкоголосые сирены, сулившие неземное блаженство. Но
  ответственного за эфир привлекали видения куда более обыденные. Он грезил о
  том, что возглавляет не петербургский,