тивной камерой. Студийные
  компьютерные графики помогли проиллюстрировать телефонные разговоры: вот
  трубка, вот силуэты беседующих. И даже сами эти разговоры Саша Маневич
  начитал вроде как на два голоса -- с чувством, но без надрыва.
   Сюжет кончился. Лизавета повернулась на камеру и несколькими четкими
  фразами подвела итог. Далее следовали отбивка и переход к парламентской
  информации, также имеющей отношение к Петербургу:
   "Депутат Думы от Петербурга Яков Зотов задержан при попытке вывезти
  контрабандой четыреста граммов осмия. Как сообщили в псковском управлении
  ФСБ, он задержан на границе с Эстонией, в его личном автомобиле при досмотре
  найден контейнер с этим металлом. Идет следствие".
   Репортаж Маневича был не просто подан, он был продан телезрителям,
  причем продан задорого. Телевизионщики знают, что даже средненький сюжет
  можно украсить хорошо выбранной "подводкой" или четко написанным выводом.
  "Подводка" и вывод дополняют и обогащают материал, "подводка" и вывод -- все
  равно что умело наложенный макияж, делающий кабатчицу принцессой. Сашин
  сюжет Лизавета обложила "подушками из гагачьего пуха". От этого материал, и
  без того весьма яркий, засиял новыми гранями. К тому же "подводка" и вывод
  позволили формально выполнить высочайшее указание насчет "взятки", "шантажа"
  и "политики". В самом репортаже об этом ни слова, а про комментарий ведущего
  начальник ничего не говорил. Теперь Лизавета вполне могла разыгрывать
  невинную