одумаем. -- Лизавете все меньше нравился глумливый тон
  психолога. -- Желаю вам скорейшего выздоровления.
   -- Сердечно благодарю, давайте я буду всем говорить, что вы мне не
  яблочки принесли, а пластырь никотинел.
   -- Это еще зачем? -- ошалело переспросила Лизавета, тут же забыв о
  неподобающем поведении больного.
   -- Курить страсть хочется, а мне не разрешают. Я слышал, пластырь может
  утолить никотиновый голод.
   -- Хорошо, договорились!
   -- Удачи вам! -- С этим напутствием журналисты удалились.
  
   Отыскать квартиру Калерии Матвеевны Огурковой было непросто. Огромный
  дом на Садовой представлял собой лабиринт дворов и лестниц, утративших какие
  бы то ни было опознавательные знаки не то в ходе приватизации, не то во
  время капитального ремонта без выселения жильцов, вошедшего в моду в конце
  восьмидесятых.
   Савва и Лизавета терпеливо бродили по темным лестницам и внимательно
  всматривались в цифры на дверях -- другого способа отыскать восьмую квартиру
  не было. Терпение репортеров, закаленное на долгих пресс-конференциях,
  многим показалось бы безграничным. Только однажды Савва, наступивший на
  экскременты, оставленные, вероятно, лицом без определенного места
  жительства, тихим словом помянул местную власть, которая должна не только
  бороться за избрание и переизбрание, но и следить за мелочами вроде наличия
  бомжей и отсутствия лампочек в домах, принадлежащих муниципалитету.
   И вот -- эврика! Они оказались