ич говорит, что кто-то разгромил
  редакционные комнаты -- твою и Саввы Савельева. Двери взломаны, все
  разбросано... И мы не знаем, вызывать милицию или... вы не предполагаете,
  кто...
   Лизавета побелела и окаменела, подобно жене Лота. Дара речи, однако, не
  лишилась:
   -- Вы не шутите, Ярослав Константинович? -- У них с Ярославом были
  неустоявшиеся отношения -- то на "вы" и с отчеством, то на "ты" и без
  отчества.
   -- Какие шутки! Борис утверждает, что разгром настоящий. Может,
  приедешь?
   -- Приеду, но чуть позже. Дело в том, что вчера вечером разгромили и
  мою квартиру. Я полночи объяснялась с милицией.
   -- Ах, вот как! Тогда и мы вызовем милицию. -- Голос Ярослава вдруг
  стал напористым и энергичным. -- А то, понимаешь... не знали, что думать,
  бывает же, что и сами набедокурят... -- Крапивин явно намекал на
  редакционные нравы. Действительно, иногда не в меру расшалившиеся и
  разгоряченные крепкими напитками репортеры и операторы вели себя весьма и
  весьма буйно. Могли и дверь сломать, если ключ потеряли, и посуду побить, и
  бумаги раскидать. -- Я, конечно, не поверил, ты-то взрослый человек. Но если
  и в твоей квартире, значит... -- возмущенно рокотал Ярослав. -- Тогда пусть
  занимаются! Я еще в Фонд защиты гласности позвоню! Тут не без умысла, не без
  умысла. Ты, значит, дома разбирайся и приходи. Расскажешь. Жду! -- Начальник
  твердо и шумно бросил телефонную трубку.
   Лизавета буквально "увидела"