ед и
  прочее -- лишь декорации в сложной интриге по дискредитации верхушки
  Петербургского телевидения. Впрочем, подобная мысль достойна воспаленного
  воображения Яна Флемминга или Ярослава Крапивина. Человеку разумному, в том
  числе Лизавете, такое не пригрезится и в горячечном бреду.
   -- Значит, так или нет?
   -- Я не знаю, что и сказать, -- наконец вымучила ответ Лизавета.
   -- Опять не знаете. Ну, значит, так и запишем. -- Крепыш запустил
  пятерню в стриженую шевелюру и склонился над листком бумаги.
   Он что, испугать ее хочет? Лизавета встала.
   -- Я могу идти?
   Ее отпустили. Только типичный оперативник, тоже любитель грозного
  "значит", проводил ее свинцовым взглядом. Будто выстрелил вслед.
   Саша Маневич дожидался в коридоре. Человек посторонний по недоумию
  решил бы, что журналист ждет, когда гостям надоест общаться с хозяевами и
  они освободят его кабинет. На самом деле Саша высматривал Лизавету. Он
  схватил ее за руку и утянул в дальний конец коридора.
   Телевизионные коридорные тупики хороши тем, что там можно поговорить
  без свидетелей, хотя и у всех на виду.
   Саша достал пачку "Лаки страйк", щелкнул зажигалкой.
   -- Ярослав говорит, что и твою квартиру разгромили точно так же?
   Лизавета кивнула.
   -- А Савву отравили. И за мной следят. Теперь я это точно знаю! Тебе не
  кажется, что нас преследуют абсолютно целенаправленно? Причем делают это
  люди весьма могущественные. -- Саша шумно затянулся.