лся с вандалами и изучил их повадки
  не хуже, чем освоила львиные обычаи хорошо пожившая в саванне Джой Адамсон.
   Вандалы в представлении Маневича ничем не отличались от рекламных
  испытателей коврочистки нового образца -- они должны были сладострастно
  перемешивать кетчуп с горчицей и гуталином, присыпать все это обрывками
  бумажек и лоскутками. Лизаветины книги и платья должны были быть изодраны в
  клочья, не говоря уже о том, что вандалы непременно разрисовали бы стены и
  потолки непристойными рисунками и надписями.
   Саша говорил уверенно. Вот тут-то Лизавета и ввернула вопрос насчет
  внешности Фельдмаршала. Раз человек так хорошо знает типичных вандалов, он и
  шпиков не может не знать.
   -- Да, внешность у него необычная, -- продолжал ничуть не
  обескураженный Маневич. -- Я вполне допускаю, что те, кто его послал, вовсе
  не собирались таиться. Им интересно знать, что я делаю, и они даже хотели,
  чтобы я заметил слежку и занервничал. Своего рода провокация.
   Любителю детективов Сашин аргумент показался бы вполне убедительным.
  Лизавета детективы любила, но вместе с тем знала, что в книгах и в жизни
  играют по разным правилам.
   -- А ты не занервничал?
   -- Занервничал, но не подал виду. Можно еще кофе? -- Он протянул
  Лизавете кобальтово-синюю чашку.
   Когда она отошла к плите, Саша взялся за телефон.
   -- Алло, Серега, привет, это Александр Маневич, если ты не забыл еще
  такого... Что? Конечно, помню, просто