инхронно протянули комоду свои
  аккредитационные карточки.
   -- Это пропуск в парламентский пресс-центр, -- солидно ответил тот.
   -- А здесь что?
   -- А здесь... -- Охранник обернулся и вслух прочитал табличку: --
  Служебный вход. Русским же языком написано.
   Он, как многие приставленные к государевой службе люди, любил
  высокопарно изрекать прописные истины. Хорошо не спросил, умеют ли
  приставшие к нему журналисты писать. Лизавете поведение охранника показалось
  странным. Он их не пропускал -- это полбеды. У нас любят тащить и не пущать.
  Но он "не пущал" людей в медпункт и при этом подозревал их. Самыми черными
  подозрениями были наполнены все ящички огромного комода -- сверху донизу.
  Это бросалось в глаза. А в чем он их подозревал? Ведь они просто хотели
  пройти в медпункт, что само по себе вовсе не предосудительно. Значит,
  охранник знал нечто, что делало журналистов персонами "нон грата". И очень
  может быть, что нежелание пропустить журналистов напрямую связано с
  пропавшим за этими дверьми толстяком.
   -- Мы здесь именно по долгу службы. Я работаю в журнале "Огонек", а моя
  спутница из Петербурга, с телевидения. -- Теперь Глеб старался говорить
  ласково, но убедительно.
   Сразу стало ясно, что при слове "телевидение" в охранном подразделении,
  где служил данный конкретный охранник (их в России нынче много, и не просто
  много, а более чем достаточно), было принято хвататься за пистолет. Во
  всяком случае,