ые журналисты, а она нет, -- сказал вдруг
  Славик Гайский. -- Лизавета -- журналист классный, потому что не ленивая и
  любопытная.
   Глеб и Валерий Леонтьевич разом повернулись к нему, у обоих вытянулись
  лица -- не то от удивления, не то от обиды. Не каждый день корреспондентов
  российского "Ньюсуика" и уж тем более патронов отечественной независимой
  журналистики называют в глаза посредственностями.
   -- Боже, а я все размышлял, умеет ли он говорить. -- Глеб смотрел на
  Славика Гайского, как отец на двухгодовалого шалуна, вдруг вышедшего к
  гостям с заявлением "я обкакался": с одной стороны, мальчик выучил новое
  слово, а с другой -- следует объяснить ему, что кое-какие секреты следует
  хранить при себе.
   -- Ты напрасно считаешь немыми всех, кто может молчать более трех
  минут. -- В Лизавете всегда было сильно чувство локтя и классовой
  солидарности. -- Не каждый же способен трещать как сорока.
   -- Вот уж не думал, что похожу на сию почтенную птицу, -- раздраженно
  проговорил Глеб. Он по-настоящему разозлился, и это бросалось в глаза.
  Валерий Леонтьевич был спокоен, но хмурился. Лизавета поняла, что
  переборщила. Эти люди не сделали ей ничего плохого, наоборот, помогли. Глеб
  к тому же старательно развлекал на пресс-конференции. Валерий Леонтьевич
  похвалил ее русский язык. А они со Славиком обзываются и вообще ведут себя
  неподобающе, словно и не петербуржцы вовсе. И стоит ли так рьяно хранить в
  тайне последние