лишком озабочен
  бытом, он не может идти через ухабы к великим свершениям.
   Саша Маневич избежал самой тяжелой болезни, подстерегающей журналиста:
  он не превратился в рано состарившегося скептика, пресыщенного и уверенного
  в том, что видел все и знает все. Саша увлеченно спускался в шахты, угольные
  и сланцевые, и не для того, чтобы мелькнуть на экране в каске с фонариком, а
  потому, что его действительно волновала судьба шахтеров и отечественной
  добывающей промышленности.
   Он пять месяцев пробивал командировку в Таджикистан, пробил и съездил,
  и его серия репортажей поражала первобытным клокотанием чувств. Лизавета
  даже назвала его Ксенофонтом наших дней. Он горевал об убитых и воспевал
  подвиги во имя Отечества и гуманизма. Он отыскал на Памире заброшенные
  рубиновые копи и снял легенду о сокровищах. Если бы он жил на два с
  половиной тысячелетия раньше, то стал бы воинственным поэтом и мастерски
  воспел бы походы Александра Македонского -- самого поэтического из воителей.
   Саша Маневич всегда жаждал новизны и смотрел на мир широко открытыми
  глазами.
   Нововведения и обсуждали Лизавета, Саша и заглянувшая в Лизаветин
  кабинет на огонек, точнее, на рюмку молдавского коньяка, старейший
  выпускающий редактор "Петербургских новостей" Светлана Владимировна
  Верейская -- женщина, с успехом доказавшая, насколько верен парадокс,
  введенный в оборот английскими романистами: апломб красавицы составляет
  восемьдесят