ожать? Или, может, мне ее вообще убить?
   - Надо будет - убьешь, - усмехнулась Зотова. - В благородство захотел
  поиграть? Ты, сопляк, на какие деньги живешь? На какие деньги жену с
  ребенком кормишь? Знаешь, сколько в других больницах такие, как ты,
  ординаторы получают? Я ведь тебя предупреждала, когда мы начинали работать,
  - всякое может случиться. Вот, милый мой, и случилось.
   - Дело в том, Амалия Петровна, - медленно произнес Симаков, - дело в том,
  что, когда мы начинали работать, речь шла о серьезных научных исследованиях,
  о моей диссертации. Прошло три года. Никакой наукой не пахнет. Деньгами -
  пахнет, это да. Можно сказать, воняет деньгами. И вот сегодня вы привозите
  женщину, которую усыпили промедолом, требуете ее, спящую, срочно
  стимулировать, без всяких к тому показаний.
   - Внутриутробная гибель плода - это тебе не показания? - перебила Зотова.
   - Да живой там плод, живой, - нервно хохотнул Борис, - и уродств,
  несовместимых с жизнью, там нет наверняка...
   Зотова изо всех сил шарахнула кулаком по столу, тут же поморщилась от
  боли и, потирая ушибленное запястье, тихо произнесла:
   - Ты, Боренька, мальчик умный, добрый и невинный, как ангел, - голос ее
  сделался вкрадчивым, даже ласковым, - но ты плохой врач. Ты ошибся в выборе
  профессии. Врач не должен быть истериком. Думаю, мы не сумеем больше
  работать вместе. Мне даже кажется, мы больше не можем жить в одном