кретаршами на всех этажах. Когда он только начинал
  работать, Лена попыталась загрузить его переводами и редактурой, как просил
  ее Галицын-старший, но недели через две поняла, что лучше Гоше вообще ничего
  не делать - ущерба меньше.
   - Видишь, Ленка, как я хреново работаю, - весело говорил он, - я ведь
  хотел быть рок-музыкантом, ударником. Я, кстати, классный ударник. У нас
  группа была - полный отпад. "Мавзолей" называлась. Ты, может, слышала? Нет?
  Ну, не важно, ты - другое поколение. От нас вся Москва тащилась, и Питер
  тоже. Конечно, иногда мы под кайфом работали, без этого нельзя. А как предки
  увидели мои вены... Ух, что было! Папашка озверел, даже хотел меня в армию
  сдать. Но вовремя очухался, отмазал. Просто испугался - вдруг в Чечню
  пошлют? Я же у них единственный. Устроил он меня в этот гребаный иняз, а там
  - одни бабы! И пять лет меня то отец, то мать на машине в институт возили,
  из института забирали, дома на десять замков запирали.
   - Что же ты дальше делать собираешься? - спросила его тогда Лена.
   - Не знаю. Перекантуюсь как-нибудь. Я еще не определился. Ты же папашке
  не стукнешь, что я не работаю, а дурака валяю?
   Лена чувствовала себя неловко. Вообще-то, конечно, надо было бы хоть
  намекнуть Александру Викторовичу Галицыну, что его сын не хочет и не может
  работать младшим редактором, но, с другой стороны, "стучать" на Гошу не
  хотелось. Каждый раз на вопрос Галицына-старшего: