асфальте, на газетках, вежливая московская нищета. Бабушки в траченных молью
  шляпках торговали пуговицами, споротыми с собственной одежды, кусочками
  рваных кружев, мотками бельевой резинки, треснутой посудой. Дядьки с синими
  носами продавали ржавые гвозди, гайки, лампочки, свинченные в собственных
  подъездах.
   Когда-то место это считалось одним из самых воровских в столице. Во время
  и после войны здесь устраивались колоссальные облавы, власть беспощадно
  громила темную барахолку, но торжище возрождалось из пепла, дышало здоровым
  перегаром, бурлило, воняло, воровало. Его таинственные, не поддающиеся
  внешней логике законы были сильней любого режима.
   Здесь торговали краденым и своим последним барахлом. Алкаши и нищие
  старушки сбывали за копейки исподнее. Но можно было купить пистолет, ручную
  гранату, офицерскую форму - советскую, немецкую и даже американскую.
  Попавший сюда имел шанс быть обобранным до нитки, но мог и одеться с ног до
  головы за полтинник.
   К концу семидесятых блошиный рынок умудрился стать модным эстетским
  местом, чем-то вроде бутика под открытым небом для надменных знатоков.
   Молодые снобы бродили в поисках ретро-"прикида", драповых и габардиновых
  пальто образца сороковых, штанов-галифе из довоенной диагонали, блузочек из
  креп-жоржета, комиссарских потертых кожанок, круглых очочков с зелеными
  стеклами, изящных ботиночек на кнопках, со скошенными фигурными каблучками.
  За тот же полтинник можно