ло одеться с ног до головы, как сорок лет назад,
  причем в те же самые вещи.
   В начале девяностых московские бабушки со своим фильдеперсом и алкаши с
  гвоздями вынуждены были потесниться под натиском толпы крепких крикливых
  молодух в болоньевых телогрейках и пушистых мохеровых рейтузах. Вместо
  старушечьих пуговок и кружев молодухи вываливали на застланный газетами
  асфальт ломти сырого мяса, горы творога, сырные головы в шелушащемся желтом
  воске, рядом высились розово-зеленые стопки женских трико, трепались на
  ветру фланелевые халаты в немыслимых лиловых розах, вздымались белыми
  флагами ночные рубахи слонопотамских размеров.
   Молодух называли "белорусами". Они заполонили не только пространство
  барахолки и площадь вокруг, но потихоньку просачивались со своими
  носками-рубахами и мясомолочными продуктами во все окрестные дворы.
   И опять можно было одеться с ног до головы все за тот же полтинник, а
  наесться до отвала - еще дешевле.
   Неизменным оставалось только сердце барахолки. Крытый колхозный рынок,
  состоящий из двух деревянных павильонов, с вечными орехами, гранатами и
  мандаринами. Там хозяйничали кавказцы-перекупщики. Они были элитой, белой
  костью грязного торжища.
   Каждое утро вдоль прилавков элитных кавказских павильонов прохаживался
  невысокий, сутулый человек. Длинный смуглый нос, спортивные трикотажные
  штаны с лампасами, дешевая кожанка. Завсегдатаи крытого рынка знали его в
  лицо.