плохое, она начинала мысленно путешествовать по
  крошечному миру трифоновской коммуналки. Лучшим лекарством от всяких
  депрессии, обид, неприятностей были теплые мелочи из простой, почти
  инопланетной жизни.
   Это был ее личный, тайный маленький рай, пахнущий жареным луком,
  кипяченым бельем, наполненный звуками бравых радиопесен. Черный
  пластмассовый динамик висел высоко над дверью, его забывали выключать, и
  многие годы каждое утро сквозь сладкий густой туман детского сна прорывались
  одни и те же слова: "Доброе утро, товарищи. Начинаем утреннюю гимнастику.
  Встаньте прямо. Руки в, стороны. Ноги на ширину плеч..."
   В маленькой темной кладовке прятались на летнюю спячку зимние вещи,
  громоздились старые чемоданы, облезлый сундук, поломанная мебель. Хрустели
  под ногами сухие апельсиновые корки, которыми перекладывали жалкие советские
  меха мама и тетя Маня Бренер. Но ни корки, ни нафталин не спасали от моли.
   Как-то Алиса налетела в темноте на собственные фигурные коньки, висевшие
  на гвоздике у двери. До сих пор под левой бровью остался тонкий незаметный
  шрам.
   Однажды они с Сережкой сожрали вдвоем килограммовый торт-мороженое в
  темной кладовке. Бренеры купили торт для гостей, а Сережка стащил из
  холодильника, и они уничтожили его наперегонки, большими ложками, минут за
  пять, наверное. Испачкали мамину шубу и зимнее пальто дяди Натана. А потом
  оба заболели ангиной и перестукивались через