мочой, крошечном номере дешевой
  гостиницы в Бронксе. Он снимал ту поганую комнатенку за триста долларов в
  месяц вместе со своим черным жирным любовником Джимми.
   Если бы тогда, в грязном, пьяном, нищем восемьдесят третьем году,
  кто-нибудь показал ему, безымянному поэту, несчастному эмигранту из России,
  кадры вот такого красивого светлого будущего, он бы решил, это глюки,
  похмельные галлюцинации. Ничего ого не было и быть не могло. Он дурачился,
  сочиняя на музыку нацистского марша идиотские стишки.
   Из волшебной гармонии хора иногда выбивался неприятным визгом
  какой-нибудь особенно взволнованный женский голос.
   Цитрус оглядывал лица в зале. Молодые, чистые, здоровые лица. Старые
  пердуны и пердуньи не в счет. Можно проскользнуть глазами. Они - досадное
  бесплатное приложение. Орут громко, продают газеты, ни копейки не требуя за
  свой труд, работают на благо партии, во имя светлого
  национал-патриотического будущего. Они готовы разбить любую телекамеру,
  перегрызть глотку любому дотошному, наглому журналисту. Они не боятся
  милиции и смело вступают в перепалки с официальными властями. Им нет цены на
  демонстрациях. Им, сумасшедшим, все можно. Их не жаль сдавать и терять.
  Однако смотреть противно...
   Последние аккорды гимна угасли.
   Вступительное приветствие произнес отставной полковник. Он говорил
  кратко, скупо, не слишком эмоционально. Он брал не ораторским искусством,