а
  загадочной мрачностью. Его стихией была не трибуна, а стрельбище, полигон.
  Он руководил военной подготовкой боевиков.
   Цитрус, скучая под чужие речи, продолжал оглядывать лица в зале,
  повернулся направо, встретился взглядом с ярко-голубыми большими глазами
  пятнадцатилетней Маруси Устиновой. Девочка стояла на сцене в почетном
  карауле и не отрываясь глядела на Цитруса.
   Наконец ему предоставили слово. Он не спеша поднялся на трибуну,
  сдержанно поклонился залу, потом с улыбкой потряс сплетенными над головой
  руками.
   - Да здравствует Цитрус! - взвизгнул истерический женский голос из задних
  рядов.
   - Авангарду Цитрусу ура! - подхватил петушиный тенор.
   - Товарищи! - произнес он в микрофон, выдержав долгую паузу и дождавшись
  гробовой тишины. - Сегодня светлый день. Мы отмечаем пятилетнюю годовщину
  нашего национально-освободительного движения...
   Он никогда не говорил по бумажке. Не готовился заранее. Любая его речь
  была блестящей импровизацией, и аудитория чувствовала это.
   - Мы - последний оплот нашего униженного отечества. Мы - надежда России,
  ее здоровье, ее судьба, лучшее и единственное, что осталось в нашей
  растерзанной жидовствующими дерьмократами отчизне! (Аплодисменты.) Мы все
  страдаем от изъянов нечистой крови, нас, русских, осталось так мало, и с
  каждым днем все меньше. Полукровки, метисы, уроды, отбракованные самой
  природой, лишенные корней, пытаются навязать нам свой уродливый