шь бы не
  уходили. Но уходили, не оглядываясь.
   Тощий прыщавый подросток Гарик Руденко, шпана с окраины грязного
  шахтерского городка, часто во сне видел себя жилистым надменным ханом в
  возбужденном нежном щебете покорного гарема или плечистым, пропыленным
  воином в бесплатном бардаке побежденного города. Девки. Девочки. Телки.
  Мочалки. Дешевые приторные духи. Вместо восхитительных оргий с томными, на
  все готовыми гетерами жизнь скупо дарила ему лишь томительно-потные
  обжимания на танцульках под музыку ВИА "Песняры", кровавые драки на пустыре
  за клубом, горячечную мастурбацию под одеялом под скрип раскладушки.
   В городке весенняя слякоть превращалась в летнюю пыль. Девочки-телки к
  двадцати пяти годам становились измотанными, рыхлыми, как перебродившее
  тесто. Подростки пили водку и нюхали клей. Юноши пили и шли в армию. Потом
  возвращались, женились на перекисших телках и шли работать в забой. Взрослые
  почерневшие мужики вылезали из забоя и пили до одури, до белой горячки.
  Белая горячка черных шахтеров. Это был первый его поэтический образ. Юноша
  Авангард Руденко почему-то стал писать стихи.
   В начале семидесятых худого кудрявого юношу с тетрадочкой стихов под
  мышкой длинный поезд, вонючий, набитый мешочниками общий вагон, унес в
  Москву.
   На дворе стояла нежная эпоха богемных московских кухонь, подвальных и
  чердачных мастерских, блаженного интеллигентского пофигизма. Авангарда
  приютил