матерчатого потолка, хилые стены бедуинской палатки тряслись, как в
  лихорадке, рядом тоскливо и жалобно орали верблюды. Натан Ефимович не мог
  уснуть.
   "Что-то у них не заладилось, - думал Бренер, - они давно должны были
  переправить меня в Египет. Они должны были сразу, в тот же день, вывезти
  меня из страны. Этак я грязью зарасту. Я ведь не могу, как бедуин, мыться
  без воды и мыла, зарываясь в раскаленный песок. Да и песок сейчас
  холодный... А признайся, Натанчик, ты ведь здорово разволновался оттого, что
  эти ублюдки собираются переправлять тебя в Россию. Почему именно в Россию?
  Ты двадцать лет мучился нежной, лирической ностальгией, тонул в соплях, и
  вот - пожалуйста, повезут на родину. Террористы, мать их. Интересно, кому я
  там понадобился?"
   Бренер усмехнулся. Если бы мир не изменился так сильно за последние
  десять лет, можно было бы подумать, что сюда, в Израиль, дотянулась длинная
  рука КГБ, карающая десница, от которой не спрячешься за морями, за горами, в
  пустыне. Ведь копошился в душе в первые годы идиотский страх, вспоминалась
  конфиденциальная беседа с институтским кадровиком в погонах: мол, вы
  думаете, господин Бренер, советская родина вас когда-нибудь простит? Вы
  предатель, господин Бренер, ас предателями мы поступаем по суровым
  пролетарским законам...
   Старый пердун, бывший сталинский сокол, умел напустить страху. Почему-то
  особенно страшно звучало в его устах слово "господин". Оно