ей. Его можно было понять.
  Потом, в курилке, он сопел Натану в ухо, мол, не обижайся, старик, приперли
  к стенке, ты знаешь, как они умеют, сказали, что мое выступление должно
  прозвучать неформально...
   Всем, ну почти всем, кто выступал на том собрании, было стыдно, но никто
  не отказался выступить. Никто. Собрание длилось три с половиной часа.
   - Из-за тебя, такого умного, пришлось позориться, - говорили ему потом, в
  курилке, - тебе хорошо, ты уедешь, а нам здесь жить, хлюпать в советском
  дерьме.
   Он хотел сказать, мол, ребята, если вам так плохо, так чего же вы
  хлюпаете в дерьме? Моя несчастная пятая графа, которая всегда портила мне
  жизнь, пригодилась наконец. Я устал от советской власти не меньше вашего, но
  куда больше устал от антисемитизма, официального и неофициального,
  искреннего и показного. Мне надоело быть жидовской мордой. Есть только одно
  место в мире, где я и мой сын застрахованы на сто процентов от этого титула.
   Мне орали: катись в свой Израиль, жидовская морда. Ну вот я и качусь.
  Опять не прав. Стал предателем родины. Но даже не в этом дело. Скоро я стану
  иностранцем. А иностранец для советского человека - существо высшее,
  баловень судьбы. Правда, вы упускаете важный момент. Это для вас я буду
  иностранец, а там, на исторической родине, стану иммигрантом. Это, ребята,
  совсем другое дело. Сам для себя я навсегда там останусь иммигрантом. Меня,
  жидовскую морду, будут там называть русским...