ень важно. А то
  сейчас, сами знаете, наркотики, разврат всякий. Долго ли красивой девочке
  вляпаться в какую-нибудь дрянь? Без матери растет, я сам инвалид второй
  группы, бабушка старенькая. У меня астма сильнейшая, знаете, и желудка нет.
  Вырезали. Так, иногда подрабатываю на дому, кому приемник старый починю,
  кому ботинки залатаю. Но все одно копейки. В общем, живем на две пенсии, мою
  и бабулину. У нее по старости, у меня по инвалидности. Получается триста
  пятьдесят в месяц. Маловато на троих.
   "Вот, - напрягся Цитрус, - началось. А ты, я вижу, дипломат, товарищ
  Устинов".
   Сам Цитрус дипломатом не был. Его поэтическо-пролетарская душа жаждала
  прямоты и правды. Ему надоело нытье этого стукача, моралиста, который
  жалуется на бедность, глядит своими грустными оплывшими глазенками, а сам
  уже накропал заявление в прокуратуру. Между прочим, аппетиты у этого
  инвалида ничего себе.
   Закипел чайник. Бабулька так и не вернулась на кухню. Наверное, уснула
  уже.
   "И правда поздно, - подумал Цитрус, нетерпеливо взглянув на часы, - пора
  закругляться. Однако где, интересно, загуляла наша с вами красавица, а,
  товарищ папа? Должна бы уже доехать до дома".
   Товарищ папа между тем тяжело поднялся с табуретки, выключил газ, стал
  чай наливать.
   - Вам как, Авангард Иванович, покрепче? Вот сахарок, сушки. Вы уж
  извините, не ждали такого гостя, к чаю ничего особенного нет. Вот еще
  вареньице малиновое.