побледневшее лицо.
   - Нет. Мне замечательно. Немного кружится голова, но это из-за вас,
  Вероника... Вы такая красивая... Как тебя называют близкие? Верочка?
   - Ирочка.
   - Ирочка? Господи...
   - Почему вы так вздрогнули?
   - Нет, все нормально. Разве я вздрогнул? Просто вы такая красивая, я
  боюсь, сейчас глупости начну говорить.
   - А вы не бойтесь. Я выключу диктофон.
   - Не стоит. Давайте закончим интервью.
   - Хорошо. У вас двойное гражданство, американское и российское. Вы любите
  Америку?
   - Терпеть не могу.
   - А Европу?
   - Ненавижу. Я люблю Россию.
   - Но часто бываете за границей. Куда вы ездили в последний раз?
   - В Швейцарию, - он засмеялся, - я был в Берне. Славный городишко. Но
  женщины там ужасны. Сплошные феминистки, синие чулки, амазонки, рыхлые,
  жирные, под мышками волосы не сбривают, фу-у, пакость, - он буквально
  захлебывался смехом, - от их волосатых подмышек и от их самостоятельности
  тошнит, я так истосковался по нашим русским красавицам. Представляете, всего
  за три дня успел соскучиться. - От смеха он стал икать. Из глаз брызнули
  слезы.
   И вдруг он полетел куда-то, оторвавшись от дивана. Такая появилась
  легкость во всем теле, словно его накачали пузырьками, как газировку.
   Между тем Вероника-Ирочка уже была не одна. То есть она продолжала сидеть
  в кресле напротив него, но почему-то вниз головой, и одновременно стояла
  рядом, держала его за руку, щупала пульс, закатывала рукав