дело
  было даже не в этом. Отец, высококлассный нейрохирург, двадцать лет
  простоявший у операционного стола в клинике Бурденко, стал крепко пить к
  старости.
   Многие годы он снимал водкой или чистым спиртом стрессы после тяжелых
  операций. Так делали все. Сначала пятьдесят грамм, потом сто, а дальше
  поллитра за вечер. Он являлся домой с глупой улыбкой на красном, потном
  лице, сообщал заплетающимся языком, что сегодня не совсем удачно поковырялся
  в чьих-то мозгах, иногда сразу засыпал, но случалось, начинал каяться,
  проклинать себя, просить прощения у жены и дочки, плакать, шмыгая носом и
  размазывая слезы по небритым щекам. Потом потихоньку доставал из портфеля
  очередную склянку со спиртом либо бутылку дорогого коньяка. Утром
  опохмелялся.
   Операционная сестра Наташа, проработавшая с ним лет десять, все чаще
  говорила:
   - Юрий Владиславович, у вас дрожат руки. Это стало слишком заметно.
  Заведующий отделением отстранил его от операций. Начались запои. Он все еще
  числился в клинике, но почти не работал.
   Мама никогда не устраивала сцен, не вела долгих разговоров, не пыталась
  бороться, ибо считала, что у каждого свой путь, и если человек сам не
  понимает, ему ничего не втолкуешь, особенно в пятьдесят лет.
   Ирина Павловна Воротынцева пропадала на работе с раннего утра до позднего
  вечера, дома общалась только с дочерью, а мужа перестала замечать. Он как
  будто умер для нее.
   Алиса жалела