азу понял,
  где находится. Его тошнило, знобило, рубашка была влажной от пота. А
  главное, было почему-то ужасно страшно. Он заморгал, стал тереть глаза,
  наконец приподнял голову, огляделся и немного успокоился.
   В зыбком свете зимних сумерек он разглядел, что в комнате относительный
  порядок, только пепельница с окурками на журнальном столе. Он один у себя
  дома, в полной безопасности. Никого нет.
   Он вдруг с тоской осознал, что страшно ему именно поэтому: никого нет. Он
  никому на свете не нужен. Ему пятьдесят, и впереди бездна одиночества,
  влажная чернота могильной ямы. Какая гадость...
   Цитрус с кряхтением спустил ноги на пол, прошел на кухню, зажег свет. На
  столе стояла открытая бутылка минералки. Он стал жадно хлебать воду из
  горлышка, потом уселся на табуретку, закурил.
   Такого с ним еще не было. Это не перепой, не похмелье. Нечто совсем иное.
  Плотный, вязкий, как деготь, туман в голове. На часах половина пятого
  вечера. На улице почти совсем стемнело.
   Цитрус вернулся в комнату, зажег свет. Поймал себя на том, что тянет руку
  к телефону, чтобы позвонить Маруське. Отдернул руку, словно телефонный
  аппарат был куском раскаленного металла. Нет у него никакой Маруськи. Некому
  звонить. Девчонка оказалась такой же дрянью, как они все. Его опять предали,
  бросили, кинули, как полное дерьмо. Все они суки...
   Он грязно, с оттяжкой, поматерился вслух, и немного полегчало. Но туман в
  голове все никак не таял.
   Цитрус