вспомнил маленькую лохматую собачонку, которая
  захлебывалась лаем, старушку в огромных валенках, мерзкий разговор с
  Маруськиным отцом. Это было вчера. Потом, ночью, он пил водку один на кухне.
  А что было утром? Похмелье? Но он ведь не запойный алкаш. Не могло похмелье
  длиться до половины пятого вечера. Доконали его эти бабы...
   Цитрус ожесточенно пнул босой ногой кресло, попал по металлическому
  колесику, вскрикнул от боли. Ноготь на большом пальце сломался до мяса.
  Кресло откатилось к стене. Он присел, чтобы рассмотреть пострадавший палец,
  и вдруг заметил несколько блестящих шариков на полу, под креслом.
   Это были комочки фольги, красные, зеленые, золотистые. Он аккуратно
  развернул один. Обертка от конфеты. От его любимого швейцарского шоколада с
  коньячной начинкой. Фольга хранила отчетливый запах коньяка и шоколада. Во
  рту возник приторный горьковатый вкус. Перед глазами всплыло женское лицо в
  обрамлении прямых белокурых волос.
   Ну конечно! Утром к нему приходила девушка, корреспондентка журнала
  "Плейбой", брала у него интервью. Как ее звали? Ирина... Нет, ее звали
  по-другому, но она была ужасно похожа на Ирину в юности. Он увидел ее и
  потерял голову, поплыл в теплой патоке воспоминаний. А потом вырубился. При
  ней или позже, когда она ушла?
   В голове опять все запуталось, завертелось, словно какой-то упрямый
  механизм срабатывал в определенном месте воспоминаний и сознание зарастало
  туманом,