опасно вшивать ампулу. Мы сейчас пробуем
  гипноз...
   - Анатолий Сергеевич, ну мне можно было сказать сразу? Я чуть с ума не
  сошла, когда увидела бутылку.
   - Вы слишком остро реагируете. Так нельзя. Положив трубку, она несколько
  минут сидела в странном, тупом оцепенении. На ее письменном столе в старой
  керамической вазе стояло семь больших чайных роз. Их тоже принес Карл.
  По-хозяйски зашел к ней в комнату, налил воду, поставил цветы. Неужели опять
  все сначала? Завтра позвонят из КГБ или перехватят ее на улице: "Ваши
  отношения с Майнхоффом восстановились? Замечательно. Продолжим
  сотрудничество".
   Он появлялся и исчезал когда хотел. Она не ждала его. Но каждый раз со
  жгучим стыдом чувствовала, как замирает сердце. Она говорила: хватит, я не
  люблю тебя. Мы слишком разные люди. Она давно перестала спорить с ним, не
  повторяла, что расизм - это неприличная болезнь.
   Ему все было смешно и жизнь казалась чем-то вроде огромной уморительной
  хохмы. Люди с Лубянки выглядели шутами гороховыми, жалкими гномами, которых
  глупо бояться.
   - Я просто болтал в пивной, что все вокруг дерьмо и миром правят старые
  пердуны. Многие со мной соглашались и слушали с удовольствием. Наши придурки
  из Штази решили, что я сколачиваю оппозиционную партию. У нас ведь нет
  диссидентов, мы стадо, еще послушней, чем вы. А нашим чекистам тоже хочется
  иметь своих Солженицыных и Сахаровых. За неимением лучшего на эту почетную
  должность