же, когда прошло много дней и месяцев, она не могла вспомнить, каким
  образом доехала, на такси или на метро, как шла по коридорам, куда-то
  спускалась, поднималась, отвечала на вопросы, расписывалась на каких-то
  документах. В памяти образовался глухой провал. Небольшой временной отрезок,
  всего-то час или полтора, был пропастью, через которую всякий раз Алисина
  память перепрыгивала, зажмурившись, и не стоило вспоминать, ибо можно
  запросто сорваться в эту черную дыру.
   Она очнулась, когда в нос ударил резкий запах нашатыря и чей-то чужой
  голос произнес вполне мирно, даже весело:
   - Эй, ребята, она у нас здесь сейчас родит, чего доброго.
   Алиса почувствовала наконец резкую, настойчивую боль и жутко испугалась,
  потому что там, где она находилась, нельзя рожать ребенка. Ни за что нельзя.
   - Кому можно позвонить, чтобы за вами приехали? Где ваш муж?
   - У меня нет мужа.
   - А мать?
   - Мама в Хельсинки на симпозиуме, - Алиса еле сдерживалась, чтобы не
  заорать от боли.
   - Перевозку надо вызывать. Нам здесь только роженицы не хватает, - сказал
  кто-то.
   Алису вывели в коридор, усадили на банкетку. Дрожал сизый люминесцентный
  свет, пахло формалином и хлоркой, боль раздирала все тело и не давала ни о
  чем думать. Специальная перевозка для рожениц приехала только через час.
  Врач и акушерка сердито обсуждали, успеют довезти или нет.
   Не успели. Мальчик родился в машине. Он был крупный, крепенький, красный,
  как помидор.